И вот однажды, начав урок, Галина Александровна спрашивает этак хитренько: «Догадайтесь, дети, кто у нас сегодня отличник? А?». Дети называли имена отличников, но Галина Александровна отклоняла все их догадки. Потом она подошла ко мне, положила свою руку на мою голову и сказала: «Вот кто у нас отличник!». От этого ее прикосновения, от ее теплой руки и теплых слов, от невольной этой ласки мне стало легко на душе, ушли куда-то обиды и злость, и хотя я старался не подавать виду, мне стало хорошо: не все меня отвергли.
Так вот, писали мы изложение по теме «Товарищество» по повести Н.В. Гоголя «Тарас Бульба». Для меня тема эта, учитывая то, что я очень любил эту повесть, и то, что после того как маму сослали в Сибирь, я остался без товарищей, была очень актуальна.
ОДНАЖДЫ мы писали изложение на уроке русского языка и литературы. Учительницей русского языка у нас была Галина Александровна Качур. Совсем молоденькой приехала она в нашу школу из другого села, здесь стала учить детей, ставила пьесы в сельском клубе, сама играла роли в них. На эти спектакли приходило почти все село. И в этих спектаклях стал играть роли демобилизованный из армии офицер морской пехоты Качур Михаил Андреевич двоюродный брат моего отца. Он тоже стал учить детей немецкому языку. А вскоре они с Галиной Александровной поженились.
ОДНАЖДЫ дедушка Степан пас корову в поле, а я был дома. Я не помню, по какому случаю, дедушка решил подменить меня и дать мне выходной. Было тепло, была прекрасная пора лета, когда в садах было полно фруктов и ягод. Ко мне пришли трое соседских ребят. Я был рад им, ибо с тех пор, как маму сослали, у меня практически друзей не стало. Мы с ребятами пошли играть в наш сад. В саду у нас была большая вишня с огромными сладкими ягодами. Ребята захотели поесть вишен. Я вскарабкался на дерево и стал, обрывая ягоды бросать их вниз прямо с веточками, на которых было по две, по три ягоды. Ребята ловили и складывали в кепку. В какой-то момент, когда я в очередной раз призвал: «Лови!», с земли мне никто не ответил. Пацаны сбежали, прихватив с собою все ягоды. Так я в очередной раз столкнулся с гнусным предательством. Я еще больше замкнулся и еще больше полюбил читать книги.
А «хлеб от зайчика» мамы нам приносили каждый вечер: кушать было нечего, хлеба было мало, и мамы наши со своего маленького пайка, который они брали с собою на работу в поле, оставляли кусочек для нас: они хотели нас порадовать, угостить хоть чем-то, а, кроме хлеба, у них не было ничего. А так как угощать просто хлебом было банально, тот мамы придумали, что хлеб этот не простой, а от «зайчика», и он вкуснее того, что будет на ужин с картошкой.
ОДНАЖДЫ, когда все взрослые мужчины были на войне, а в селе остались только старики, женщины и дети, село заняли румыны. Румыны всегда ругались и сильно били всех плетками. Как-то один румын избил нашего дедушку Степана. Мы с моим двоюродным братом Колей решили отомстить этому проклятому румыну и, когда он уснул в соседском дворе, мы стащили у него винтовку. Винтовка была для нас тяжелой, далеко мы не ушли, вскоре были пойманы на месте преступления и наказаны тем же румыном и той же плеткой. Надо сказать, что дети в то время были полностью предоставлены самим себе, ибо всех взрослых румыны выгоняли в поле на работу. Можно сказать так: в селе днем хозяйничали румынские солдаты и детвора. Мы с Колей решили, что с румынами лучше не связываться, и в саду у Коли сорвали все не созревшие, маленькие еще, яблоки и нанизали их на колючки сливовых деревьев, благо яблоки уродили хорошо, а слив не было. Когда мамы, вернувшись с поля, увидели нашу работу, то мы уж, конечно, получили не хлеб от «зайчика»,
ОДНАЖДЫ я выбежал на огород. Во дворе была препротивная погода: было сыро и холодно. И вдруг вижу: с поля прямо на меня скачут три всадника, три богатыря. Я испугался, побежал домой. Но испуг мой был напрасен: бойцы были из конной разведки наших наступавших войск, наших освободителей. Я ходил героем и всем рассказывал, что это я первым увидел наших бойцов. Вскоре пошли наши войска эшелон за эшелоном. Бойцы все шли и шли, останавливались на ночевку в селе и у нас в хате, мама варила картошку, бойцы угощали нас сахаром и тушенкой. Двери в хату не закрывались ни днем, ни ночью. Ночью мы с мамой спали на печи, а на лавке, на полу везде спали бойцы. Было очень интересно. Потом мы с ребятами бегали на Дахталийский шлях: там непрерывным потоком шли колонны танков, самоходок, машин, шла артиллерия. Иногда танкисты останавливались и поднимали кого-нибудь из нас на броню танка или даже на пушку. Сколько был радости, счастья, рассказов!
Я не помню, как хоронили Мишеньку, и был ли я на кладбище, я не помню, сколько долго болела мама. Иногда меня подводили к ней, и, если она меня узнавала, то осыпала горячими поцелуями, крепко прижимая к себе. Иногда она меня не узнавала, а требовала Мишеньку. Я не знаю, что было бы со мною, если бы мама умерла. Но, Слава Богу, мама поправилась. А когда потом родился Володя, то все свои силы мама посвятила ему, чтобы он, будучи маленьким, не болел, чтобы рос здоровым. Мама требовала, чтобы восстановили детские ясли, чтобы можно было оставить маленького и пойти на работу. Конечно, властям это не нравилось: их волновали полевые работы, а не здоровье детей.
ОДНАЖДЫ ночью меня разбудила бабушка Ефросинья. В то время я и мой маленький братик Мишенька жили в комнате бабушки и дедушки. Мама наша сильно болела тифом, папа был на войне. Маму привезли из больницы, так как врач сказал, что « все равно она жить не будет, пусть умирает дома ». Я увидел маму и не узнал ее, испугался: мама была худая как скелет, обтянутый кожей, голова ее была острижена наголо, она была в бреду, что-то выкрикивала, куда-то рвалась, а ее удерживали дедушка Филимон, бабушка Анна и тетя Ефросинья. Они постоянно дежурили около нее. Иногда можно было в бессвязных маминых выкриках различить «Петя!», «Мишка!». Меня она не узнавала, обессилев, падала на подушки, а я в страхе убегал. В комнатушке бабушки, не переставая, в колыбели плакал мой маленький братик. Он медленно и мучительно умирал от истощения: кормить его было нечем, лечения никакого не было тогда, и все так и говорили, что без мамы, без материнского молока ему не выжить. Беспомощность, безысходность чувствовалась во всем. И вот он умер. Ночью. Меня разбудила бабушка, в комнате было необычайно тихо: Мишка не плакал, а собравшиеся взрослые говорили мало и шепотом. Женщины плакали, причитая шепотом: «Не жил совсем. Отмучился, ...». Бабушка сказала мне: «Мишка умер». Вдруг из комнаты, где умирала мама, раздался дикий крик: «Мишка а-а! Дайте мне Мишку!». Это мама в беспамятстве каким-то своим материнским чутьем почувствовала непоправимое горе. Взрослые привели меня к маме, но она не обращала на меня внимания, она кричала, она рвалась к Мишеньке, требовала принести его. Но Мишеньку ей не показали. Мишеньку готовили в последний путь, готовили втайне от мамы: если выздоровеет, то узнает на этом свете, а если умрет, узнает «на том» свете. А сейчас показывать нельзя: неизвестно, что будет.
Я возвращался в четыре часа утра домой после ночного дежурства в патрульной службе. Оружие на время отдыха я сдал дежурному по караулам, шел домой в предвкушении того, что скоро прилягу и закрою глаза, ибо ноги буквально гудели, а глаза слипались. Я подошел было уже к самому дому: до нашего подъезда оставалось метров сорок, я смотрел уже на окна квартиры, где мирно спали маленькие наши «Куки» - Леночка и Оксаночка и их мама Галя. Кстати слово «куки» означает «куклы» так называла маленькая Леночка еще более маленькую Оксаночку, говоря «Кука» вместо «Кукла». Итак, я был уже почти дома. Вдруг со стороны ближнего гастронома раздалось грозное рычание и «Гав!». Не успел я осмыслить это «Гав!», как вдруг на меня со всех сторон бросились бродячие собаки с разнокалиберным «Гав, гав, гав. ». «Бродячая стая!» - успел сообразить я. Накануне в Ленинске были уже случаи, когда стая бродячих собак загрызла ишачка, а в другой раз искусала маму с ребенком. Я только успел сложить руки на груди, повыше, пожалев о том, что сдал оружие дежурному, как в мою шинель со всех сторон вцепились зубастые бродяги. Я читал где-то, что, если собака нападает, то надо присесть, и она остановится, не укусит. Но в данном случае собак было много, они, очевидно, были голодны, и как они отнесутся к моему приседанию, я не знал. Решил стоять молча, стараясь не упасть, переступая при перетягивании своры в ту или иную сторону. Под недружным натиском «друзей человека» я только и думал: «Лишь бы не упасть, лишь бы не упасть, а то загрызут!». Сколько времени все это длилось, я не знаю, мне было под разноголосое «Р р р р - » - не до времени. Вдруг от магазина вновь раздалось густое: «Гав!». Свора, таскавшая меня за полы шинели по двору в разные стороны, бросила меня и, как ни в чем не бывало, разошлась в разные стороны. Выждав некоторое время, я тихонько пошел домой. Сон прошел. Дома я тихо разделся и полез в ванную, ибо чувствовал, что не усну: все-таки я, хоть и не стал заикой, но погрызенным собаками быть не хотелось. И хорошо, наверное, что я не паниковал, не кричал на собак и не звал на помощь. Если бы не негромкое «Р р р », то вообще все было очень тихо. Так длинная офицерская шинель спасла меня, как минимум от укусов за ноги.
ОДНАЖДЫ, это было в городе Ленинске Кзыл-Ординской области Казахской ССР, на космодроме Байконур, где я служил в 70-е годы 20-го столетия (1971-1978 г.).
ОДНАЖДЫ я поздним морозным вечером шёл от дочери Леночки домой. Вдруг на улице меня остановил милицейский патруль. Это были два молоденьких милиционера срочной службы из полка патрулирования улиц. Я их видел раньше, но и за милиционеров-то не считал: ведь раньше в милицию набирали ребят, отслуживших уже в армии, а эти сразу после школы и в милицию. Паспорта при мне не было, но я показал удостоверение Ветерана воинской службы и свою Социальную карту москвича. Молодые люди спросили: «Оружие, наркотики есть?» Я ответил: «Вы же смотрели мои документы. Разве я похож на такого человека, который занимается преступным промыслом?». Молодые люди ответили мне: «Придется пройти с нами в отделение. Там разберутся!». Отделения я не боялся. В отделении были офицеры, знавшие меня, ибо, когда я еще служил, то поддерживал с офицерами отделения связь в связи со случавшимися тогда ещё задержаниями моих подчинённых слушателей, проживавших на Набережной Новикова Прибоя. «Раз надо, то пойдем» сказал я. Но я тут же заметил, что патрульные повели меня как-то в сторону, дворами, кустами. Хотя меня это не смутило: дворами, так дворами. Вскоре в тёмном пустынном месте один из патрульных, видимо, старший, остановился и потребовал показать всё, что было у меня в карманах. К документам я достал и кошелёк. Денег в нём не было. Как я теперь понимаю на моё счастье. Оглядев мой пустой кошелёк, патрульный произнёс: «Ну ладно, мы Вам поверим. Идите домой!». Домой так домой. А вскоре в газете «Московский Комсомолец» я прочёл заметку о том, что вблизи улицы Генерала Глаголева два милиционера - патрульные срочной службы задержали нетрезвого гражданина Югославии. При проверке документов они увидели у задержанного крупную сумму долларов. Патрульные хотели напоить гражданина и забрать деньги, но тот оказался крепким. Тогда они задушили его и забрали деньги. Но люди видели, как они его задерживали, как посылали в магазин за водкой, как уединялись на детской площадке. Обличить и задержать молодых людей не составило труда. В содеянном они сознались. А я подумал: «А, может быть, это были те патрульные, что, увидев мой порожний кошелёк, отпустили меня? Неисповедимы пути твои, Господи! ...»
ОДНАЖДЫ, в 2008 г., я шел с работы домой по улице Паршина. Вдруг меня сзади грубо толкнули. Оглянувшись, я увидел, что толкнули обгонявшие меня молоденькие парень с девушкой. В глаза бросилось то, что девушка была очень красивая, а парнишка так себе худосочный, прыщавый. Я спросил: «Что же вы толкаете, ведь места на тротуаре хватает, чтобы разойтись, не толкаясь». Молодой человек грязно выругался и пригрозил: «Зарежу!». Красавица, державшая молодого человека под руку, ускорила шаг и увела его вперёд. А я вспомнил случай в электричке в День Победы и опять задумался: куда же мы придем, если такие нравы у нашей смены; и как это такие красивые девушки дружат с таким хамьём, а может и с уголовщиной? О, нравы!
«Смертью смерть поправ!». Это у меня в последнее время в голове постоянно «крутится». После сообщений о беспределе, творящемся в нашей стране. Убивают уже десятками, не щадят даже грудных младенцев. Убивают с особой жестокостью. Отцы насилуют своих малолетних родных детей, не говоря уже о приёмных! Сколько мрази разной развелось? Как людям жить выживать среди такого количества нелюдей? Люди, к сожалению, не защищены от нелюдей. Отменили смертную казнь для нелюдей, стало нормой за смерть человека давать нелюдям минимальные сроки, отпускать их досрочно. А они нелюди на воле среди людей продолжают бесчинствовать, насиловать, калечить, убивать, . А власти говорят и говорят о защите людей . Сами-то они под надёжной охраной . И общество, люди, теряют инстинкт самосохранения: ведь лучшие уничтожаются худшими. А чтобы сохранить людей, надо казнить нелюдей. Только так люди с древнейших времен сохранялись. Только так сохраняется общество, государство. Только «Смертью смерть поправ!».
ОДНАЖДЫ 09 мая 2005 года мы с женой ехали в электричке. Было раннее утро. Был юбилей Победы в Великой Отечественной войне 1945 года. Настроение было мирное и торжественное. В вагоне было много ветеранов, пожилых мужчин и женщин, ехавших в Москву на торжества. Недалеко сидели двое молодых людей. Они о чём-то тихо разговаривали, а потом один из них, сидевших к нам лицом, стал вдруг громко материться. Я сделал ему замечание: мол, в вагоне заслуженные люди, ветераны, женщины, годящиеся ему в бабушки. Обычно в таких случаях люди извинялись, но этот молодой человек вдруг рассвирепел, сунул руку в карман, и со словами «Сейчас зарежу!» привстал и направился в мою сторону. Не успел я подумать, насколько подешевела жизнь человеческая, что за просьбу не материться в вагоне грозятся зарезать, как в вагон вошли контролеры билетов, и молодые люди быстро ретировались из вагона. А мы с женой Галей стали вслух размышлять: куда же мы придем, если наше будущее наша молодежь так неуважительно относится к старшему поколению, вынесшему все тяготы войны, спасавшему страну от порабощения. Я ещё сказал: «Не убили фашисты - свои зарежут!» Кстати во время инцидента в вагоне никто не произнёс ни одного слова. И куда же мы катимся? Куда прикатимся? Как там, у Ф.М.Достоевсого? - «Преступление это продукт социальной несправедливости ».
ОДНАЖДЫ я ехал из города Сухуми. Это было летом 1997 года. Я ехал из военного санатория домой в Москву. Получилось так, что я оказался единственным пассажиром в вагоне. Это, скажу я Вам, крайне неприятно, и я обрадовался, когда в г. Туапсе в вагон сели два бойца-пограничника. Но оказалось, что я обрадовался преждевременно и напрасно. Пограничники зашли в моё купе, проверили мои документы и стали спрашивать, не везу ли я оружие и наркотики. У меня в сумке были фрукты. Я хотел было уже угостить их фруктами, но, услышав вопрос, воздержался. Я ответил: «Вы проверили мои документы, убедились, что я полковник запаса и еду из военного санатория. Неужели я похож на человека, занимающегося перевозкой оружия или наркотиков?». Они промолчали и потребовали предъявить мои вещи для досмотра. Я выставил мои сумки, в которых были фрукты, купленные мною в Сухуми для детей моих и внуков. Долго, очень долго, рассматривали они их, перебирали, но, не найдя ничего подозрительного, в конце концов оставили меня в покое. А я долго думал: «Что же это творится в нашем царстве-государстве, к чему мы придём, если молодые люди, находясь «при исполнении» не знают границ, преступив которые начинается унижение или оскорбление.
ОДНАЖДЫ
Во второй части своих воспоминаний я хочу рассказать об отдельных случаях из своей жизни, из жизни моих родных и близких. А так, как эти случаи не связаны ни хронологически, ни какими-то другими связями, то и назвал я их одним общим заголовком «ОДНАЖДЫ».
Счастье - это когда нет несчастья. Продолжение
Счастье - это когда нет несчастья. Продолжение (Пётр Качур) / повести / Проза.ру - национальный сервер современной прозы
Комментариев нет:
Отправить комментарий